О семантике имен героев в ранней исторической прозе Н. В. Гоголя

Печать

Наблюдения над тем, какую роль играет символика личных имен в ранней гоголевской исторической прозе, следует предварить констатацией того факта, что качество большинства работ, посвященных истолкованию творчества Гоголя в плане мифопоэтики, мягко говоря, оставляет желать лучшего. Молодые и не очень авторы, очарованные видимой простотой и легкостью интерпретаций, в ряде случаев абсолютно по-своему (иногда явно «на глазок») определяют значение тех или иных деталей сложнейшего гоголевского повествования. Укажем лишь на основные ошибки, которые, на наш взгляд, обусловливают весьма низкую продуктивность, даже безуспешность подобных изысканий. Как правило, авторы

Что можно и должно этому противопоставить?

Одним из путей конкретного и корректного анализа, на наш взгляд, может стать выявление семантики имени героя как важнейшего естественного референциального знака в авторской характеристике персонажа. При этом следует основываться лишь на источниках, безусловно известных автору, общепризнанных тогда значениях имени и его коннотациях, которые мы сейчас уже не представляем или знаем о них весьма приблизительно. Материалом для данного сообщения служит ранняя историческая проза Гоголя: главы некого исторического произведения, над которым он работал, предположительно, в 1829-1830 годах2; «Глава из исторического романа» в альманахе «Северные Цветы на 1831 год»; фрагмент «Кровавый бандурист», созданный в 1832- 1834 годах, часть которого под названием «Пленник» была опубликована в «Арабесках» 1835 г.; повесть «Тарас Бульба» в сборнике «Миргород» 1835 г. В своем повествовании Гоголь основывался как на официозной и во многом политически корректной «Истории Малой России» Д. Н. Бантыша-Каменского, так и на противопоставляемой ей, анонимной «Истории Русов»3, живописавшей страдания украинцев — части русского народа — под иноземным гнетом.

По-видимому, приемы типизации героев в прозе Гоголь начал вырабатывать в 1829-1830 годах, создавая некий исторический текст, от которого уцелело несколько глав. В гоголеведении принято считать их началом романа «Гетьман». Это позволяет фамилия главного героя — исторически достоверного гетмана Остраницы. Согласно «Истории Русов», нежинский полковник Степан (Стефан) Остраница в 1638 г. был избран гетманом нереестровых Козаков и возглавил восстание на Запорожье против польской и украинской шляхты. Он показал себя искусным полководцем, очистив приднепровские города от поляков и наголову разбив польские войска у реки Старицы. Гетман Лянцкоронский позорно бежал, но был обложен козаками в местечке Полонном, и только посредничество русского духовенства спасло ему жизнь. Подписав трактат о вечном мире с поляками, Остраница поверил их клятвам и распустил свое войско, а сам с частью войскового чина заехал помолиться в Каневский монастырь, где и был предательски захвачен поляками, отправлен в Варшаву и там после пыток казнен вместе с 37 соратниками4. В повести «Тарас Бульба» (1835) Гоголь будет придерживаться именно этой версии: «Немного времени спустя, после вероломного поступка под Каневым, голова гетмана вздернута была на кол вместе со многими сановниками» (II:352).

Гоголь не мог не знать имени и обстоятельств жизни легендарного гетмана хотя бы потому, что опирался на «Историю Русов». Следовательно, он использовал фамилию гетмана для условного обозначения персонажа, на это указывает и переименование Остраницы. Украинское имя Тарас (церк. Тарасий, от греч. tarassō — волновать, возбуждать, приводить в смятение, тревожить) имело значение «бунтовщик, мятежник» и напоминало о гетмане Тарасе Федорóвиче (Трясыло), под чьим руководством в 1630 г. была одержана победа над поляками в ночном сражении, оставшемся в народной памяти как «Тарасова ночь». Можно полагать, что на этого, тоже легендарного, могучего (буквально «трехсильного») героя вначале и ориентировалось приуроченное к «1625-му году» повествование5. Позднее, обрабатывая текст, Гоголь изменил дату на «1645» — и приблизил время действия к началу Хмельнитчины в 1648 г. При этом следы «двойной» хронологии в тексте сохранились: там говорится о турецком походе 1640 г., одним из героев которого был Хмельницкий, но упоминание о «Сиваче» (Сиваше) указывает на знаменитую «битву при Соленом озере» в более раннем крымском походе 1620 г.

Таким образом, сочетание имени одного легендарного гетмана и фамилии другого — вместе с обозначением времени, предшествующего народно-освободительному восстанию, —должно было создавать у читателей представление о типе героя. А сближение его с Хмельницким, который, по выражению Максимовича, «облагородил и возвысил» национальный характер, вполне закономерно для исторических произведений той эпохи6.

Однако повествование о Тарасе Остранице как бы вбирает в себя известные черты и обстоятельства жизни не только Хмельницкого, но и других легендарных украинских гетманов. При этом противоречия и эклектика, свойственные той эпохе, а потому характеру героя (в разной степени и другим характерам тоже), отражаются в противоречиях его имени и фамилии. Семантика имени «бунтовщика» Тараса и смысл фамилии Остраница — «странная судьба» (на это несколько раз указано в тексте) обусловливали достаточно высокую вероятность того, что «мятущийся» герой-индивидуалист байронического плана, самодостаточный одиночка, усомнившийся в справедливости миропорядка, волею судьбы станет «мятежным» героем- бунтарем во главе стихийного народно-освободительного движения — как это произошло с главным героем известного Гоголю романа В. Скотта «Пуритане» (1816; рус. перевод 1824). Очевидно, это Гоголь лишь начинает художественно осмысливать исторические судьбы Козачества.

Затем в «Главе из исторического романа» взаимоотношения типичных героев: безымянных козака и шляхтича, пана и дьякона — будут по-своему отражать основной конфликт «смутного» (переходного) времени. При этом безымянность полковника Глечика и шляхтича Лапчинского восполняет их значимая крестьянская фамилия. У полковника она подразумевает вполне мирный «кувшин для молока», у посланца поляков может восходить к ’лаптям’, указывая на его низкое происхождение и/или на принадлежность к «ополяченной» части козацкой верхушки (но возможна и связь с выражением ’гусь лапчатый’, имевшим негативный смысл ’вкрадчивый, скрытный, хитро-осторожный’).

Упоминание поляком без комментариев имени Казимира — это полонизм. Вероятнее всего, подразумевается Ян II Казимир (1609-1672), король Речи Посполитой в 1648-1668 годах. У имени Казимир/Казимеж был свой противоречивый смысл (и тот, кто «указывает», объявляет мир, — т. е. миротворец, и нарушает покой/мир), а также свой исторический «ореол»... Король Ян Казимир в XIV в. сделал дворянами «всех верных и храбрых малороссиян», служивших ему, а при заключении Зборовского трактата 1649 г. поляками (от лица Яна II Казимира) и козаками Хмельницкого, дворянское достоинство получили «многие из Козаков, оказавших на войне важные услуги»7. В сочетании с Казимиром женское имя Бригитта воспринимается не только чужеродным, но и отчетливо западноевропейским. Им противопоставлены русские православные имена детей Глечика в конце фрагмента: Маруся, Федот, Карп (хотя остаются безымянными теща, жена и двое погибших сыновей Глечика).

Весьма условная хронология во фрагменте «Кровавый бандурист» допускает, что здесь единственным личным именем «Остржаница» может именоваться не вышеупомянутый гетман Остраница, как обычно полагают исследователи, а вероятнее всего — уроженец Острога («остржанин» или, на польский манер, возможно, «остржаница») гетман Наливайко, возглавивший первое выступление козаков против унии в 1594-1596 годах. Он «претерпел <поражение> от

Жолкевского при Лубнах, на урочище Солонице» (поблизости от места действия в гоголевском фрагменте)8. Согласно некоторым источникам, почти там же, под Лукомлем, в 1638 г. было разбито войско Остраницы. Возможно, потому Гоголь и соединил прозвища этих гетманов в «Остржаницу», как бы «сблизив» их по злосчастной судьбе, и так именовал данный тип трагического героя.

В контексте гоголевского раннего творчества название «Тарас Бульба» (1835) — в отличие от романа «Гетьман» — обозначило принципиально иной подход к взаимосвязи личного и национального, включив главное действующее лицо в ряд типичных заглавных героев национально-исторических романов «Юрий Милославский» (1829), «Рославлев» (1830), «Петр Иванович Выжигин» (1831). В свою очередь, эти герои противостояли общеизвестным, исторически достоверным, заглавным «героям власти» в исторических произведениях «Борис Годунов» (1825, опубл. 1831), «Димитрий Самозванец» (1831), «Мазепа» (1833-1834), «Хмельницкие» (1834). Заметим, что кроме Бульбы и его сыновей в повести именем и фамилией, отличающими их от других героев, наделены лишь исторически достоверные персонажи: воевода Адам Кисель и гетман Николай Потоцкий — дворяне, войсковые начальники (в то время как «ковенский воевода», его дочь-панночка и другие члены этой дворянской семьи остаются без имени и фамилии — так же, как жена Бульбы; безымянны есаул Товкач и гетман Остраница).

Греческое имя бунтовщика Тараса здесь соединено с прозвищем-фамилией Бульба. В украинском и польском языке ХVI-ХVII веков слово бульба и родственное ему литовское bùlve (от лат. Вulbus или нем. Bolle — «клубень, луковица»9) — с коннотациями ’круглый, плотный, земляной-земной’ — обозначало не картофель, который вошел в обиход с XVIII в., а земляную грушу. То есть, по Гоголю, семантика и генезис собственного имени героя соответствуют «составлению» его народа как молодого европейского, соединившего западное и восточное начала, близкого к природе, к земле. А сочетание имени и прозвища предстает как противоречивое единство мужского и женского, земного и духовного: «мятежный» Тарас — «круглый, плотный, земляной-земной» как бульба — земляная груша (в черновике прозвище Кульбаба — «одуванчик» — грубее, но и отчетливее соединяло земляное, земное и женское). При этом сам герой напоминает древнегерманское языческое двуполое божество (Туистона, Тевта, Туисто), рожденное Матерью-Землей и, в свою очередь, породившее первого человека Мана, которое Гоголь упоминал в своей статье о переселении народов.

В целом же повесть о Бульбе и сыновьях его Остапе (Евстафии) и Андрии в какой-то мере опирается и на житие великомученика Евстафия — одно из самых известных, переведенных при христианизации Руси. Евстафия обычно изображали римским воином или средневековым рыцарем, держащим на руках двух сыновей (иногда рядом с ним жена, иногда на заднем плане медный бык). Пафос жития — в неколебимой Вере, подвергнутой Богом различным испытаниям, как у Иова. Плакида, знаменитый воевода царя Траяна, на охоте увидел белого оленя, между рогов которого сиял образ Спасителя, и услышал глас Божий. Крестившись под именем Евстафия (от греч. eustathēs — устойчивый) и окрестив семью, неофит вновь услышал голос свыше, предрекавший ему страдания за Веру. После того как болезнь поразила слуг его и многих домочадцев, Евстафий решил отказаться от своего высокого положения и всего нажитого: они с женой и дети оделись просто, покинули имение, не взяв ничего, кроме необходимого, стали пробираться туда, где их никто не знал, и в конце концов оказались разлучены друг с другом. Сначала хозяин корабля, на котором они приплыли в Египет, похитил жену, соблазнившись ее красотой. Затем при переправе через реку отец потерял обоих сыновей: когда он перенес одного и возвращался за другим, лев и волк — каждый на своем берегу — схватили и унесли малышей. Скорбящий о жене и детях, Евстафий долго жил как раб, в неизвестности, пока, по приказу Траяна, его не нашли и не призвали для спасения Рима от варваров. Во время этого похода жена и дети, по Божьему Промыслу оставшиеся невредимыми, оказались в его войске. Сыновья-воины и мать узнали друг друга и пришли к отцу-воеводе. После своей победы Евстафий отказался совершать благодарственные языческие обряды, и его со всей семьей, по велению нового царя- язычника Адриана, пытались отдать на растерзание диким зверям, а потом сожгли в медном быке (118 г.).

Представленные в житии мотивы воинской службы отца и двух его сыновей, испытания их веры, потери сыновей по-своему связаны в гоголевской повести с мотивами религиозного противостояния и мученической смерти за Веру (это «гетьман, зажаренный в медном быке» язычниками, это религиозные подвиги Остапа и Тараса). Естественные козацкие черты Бульбы достаточно рано проявляются в устойчивом, согласно значению имени, характере Остапа (Евстафия): упрямство, «твердость», «прямодушие»; он «считался всегда одним из лучших товарищей <...> и никогда, ни в каком случае не выдавал своих товарищей. Никакие плети и розги не могли заставить его это сделать. Он был суров к другим побуждениям, кроме войны и разгульной пирушки; по крайней мере, никогда почти о другом не думал» (II, 291-292) — и готов героически противостоять миру. Его брат Андрий — тоже герой по своей природе (греч. andreios — «мужественный, храбрый», от andros — «мужчина, муж»), но отличается от Остапа живыми, развитыми чувствами и в своем отношении к миру «неустойчив», скорее принимая его, чем отвергая.

Согласно представлениям католиков, св. Андрей олицетворял мужское начало, само Рыцарство и был покровителем брака. Вечером или в ночь накануне Андреева дня девушки гадали о своем суженом. Подобная «индивидуализация» и «семейственность» противоречат восприятию Андрея Первозванного в Православии как апостола Христианства, проповедовавшего «скифам» Причерноморья, святого покровителя России и Шотландии. Эти противоречия, вкупе с необычной огласовкой имени — Андрий, заранее предвещают внимательному читателю какие-то изменения в статусе героя.

И последнее наблюдение. Приехав в Сечь, Тарас встречает своих старых товарищей и вместе с ними начинает вспоминать тех, кто погиб. При этом духовные семейные имена Бульбы и сыновей резко противопоставлены запорожским кличкам Печериця, Долото, Бородавка, Пидсыток, Колопер и проч. «Прообраз» этой сцены в повести «Заколдованное место» — встреча деда (козака) с чумаками, которые называют его Максимом, а он их — по именам, прозвищам и фамилиям, отражающим различные стороны их природной жизни: Стецько (от Степан/Стефан — «венок»), Болячка, Печерыця (гриб), Ковелек (кузнечик), Крутотрыщенко — крутая шея... Такова же в повести «Тарас Бульба» функция козацких прозвищ — откровенных, метких, зачастую грубо физиологичных. Имя Бородавка, скорее всего, взято из «Истории Малой России», так именовался один из гетманов10. Печерица — гриб, шампиньон; перенос. — о ком-либо низком и толстом. Долото — ср. в черновой ред. прозвище есаула: Долбешка (вместо Товкача, который в бою «похож был на... машину»). Колопер (от коло — круг, колесо) — носящийся (движущийся) по кругу; перенос. — вероятно, о ком-то непоседливом, не могущем устоять на месте. Пидсыток — редкое, негустое сито; перенос. — скорее всего, о рябом. Козолуп — тот, кто обдирает козьи шкуры, или бьет (лупит) коз, или занимается скотоложством. — Ср. обвинения св. Петра тем, кто «по воле языческой» предавались «нечистотам, похотям (мужеложству, скотоложству, помыслам), пьянству, излишеству в пище и питии...» (1-е Петра 4:3). — Характерно, что в данном ряду упомянут Касьян: так называли профессиональных косарей, но имя это, по народным представлениям, принадлежало «неправедному», «немилостивому» святому, в чей день — 29 февраля високосного года — старались не выходить из дома.

Таким образом, эти имена-клички козаков отчетливо характеризуют их земную, «материальную», «низкую» сторону, физиологического или даже языческого плана... но, по мысли Гоголя, ДРУГИХ — обходительных, культурных, не свирепых, не грубых и падких на добычу, золото и женщин, не пьющих, не гуляющих напропалую при удобном и неудобном случае — защитников Православия и всей Европы от татар и турков просто НЕ БЫЛО.

Примечания

1. Особо следует сказать о нумерологии — впрочем, как и других специальных или потайных, по существу, языческих знаниях, приписываемых Гоголю. Он действительно придавал особое значение датам, однако делал это по иным причинам. Например, его известное поэтическое обращение к Новому, 1834-му году обусловлено отнюдь не сочетанием цифр: это год его 25-летия, сакральная дата, когда, согласно представлениям той эпохи, заканчивалась молодость и начиналась зрелость как период главных (взрослых) свершений. Заметим, что год своего 20-летия Гоголь хотел встретить только в Петербурге (об этом есть воспоминания А. Данилевского), а издание первого Собрания сочинений 1842 г. Гоголь наметил на свое 33-летие, когда он должен был достичь наивысшего расцвета (акме), возраста Христа. На этом фоне поиск значения каких-то чисел или подсчетов в тексте, кроме фольклорных 2, 3, 4, 5, 7 и под., следует заранее признать бесперспективным, а четность/нечетность структуры гоголевских циклов отнести к особенностям романтической поэтики.

2. О датировке и названии этого исторического произведения см. в нашей книге: Мир автора и миры его героев (о ранней прозе Н. В. Гоголя). СПб., 2006. С. 55.

3. Цит. по: Бантыш-Каменский Д. Н. История Малой России. С 19 портретами, 5 рисунками, 26 раскрашенными изображениями малороссиян и малороссиянок в старинных одеждах, планом Берестского сражения, снимками подписей разных гетманов и предводителей козаков и с картой, представляющей Малороссию под владением польским в начале XVII в. — 2 изд., перераб. и доп. — М., 1830. Ч. 1-3; <Конисский Г.> История русов // Чтения в Императорском Обществе истории и древностей российских при Московском ун-те. М., 1846. № 1-4. Отд. 2.

4. История русов. С. 53-56. Согласно другим источникам, Остраницу звали Яцко или Яков Острянин, он был убит в 1641 г. во время выступлений против козацкой старшины на Слободской Украине, куда увел часть войска после поражения в Жовнинской битве.

5. Рукописный отдел ИРЛИ (Пушкинского Дома) РАН. Фонд 652, опись 2, ед. хр. 71, л. 3.

6. Об этом см. подробнее: Мир автора и миры его героев (о ранней прозе Н. В. Гоголя). С. 56-59.

7. Маркович Я. М. Записки о Малороссии, ее жителях и произведениях. СПб., 1798. Ч. I. С. 36-37.

8. История Малой России. Ч. 1. С. 176.

9. Фасмер М. Этимологич. словарь русского языка: В 4 т. — 2-е изд. — М., 1986. Т. 1. С. 240.

10. История Малой России. Ч. 1. С. 184.

 

автор: Денисов В. Д. (Санкт-Петербург), к.ф.н., доцент РГГМУ / 2006